Kategorie: aзъ-ia-ya

lupus & Tranströmer

sv_fbСлушала урок Сергея Волкова в Челябинске. Акустика оставляет желать лучшего, когда СВ уходит от микрофона; но что-то все же дошло по назначению.

Понятно ли слово ТРАНСТРЕМЕР? Дописать 2 строки к первой:
Я – шахматный этюд…

Это он и нам в Берлине предлагал, когда приезжал сюда.
Моё было что-то вроде:

Я – шахматный этюд,
Придуманный тобой.
Но ты меня не знаешь.

Может, поэтому выделила варирант:

Ты – 64 клетки

Его обсуждали. (Девочки решили: любовное признание! лучший комплимент! типа: ты – поле, на котором идет моя игра, ты моё все… Автор строчки вообще-то выяснял отношения с соперником: типа я загадка, а ты кто? ограниченный, просчитанный…)

А у нобелевского преклонных лет шведа:

Я – шахматный этюд,
Смерть склонилась надо мной.
Она знает решение.

СВ комментирует: произвел над нами, читателями, мощную операцию; я чувствую себя уложенным горизонтельно, хочу встать – и не могу.

Как бы структурная герменевтика – если можно так сказать; + learning by doing. Сочинение как фундамент рецепции.

Во 2-й части урока они вместе читают шахматный рассказ Аксенова „Победа“; слышно лучше.

Аксенов оказался интересен; если б не СВ, так и остался бы для меня где-то на периферии литературы; за чертой… Единственное царапало: мораль. СВ-учитель, он её все-таки ищет, он проговаривает отчетливо, хоть и с альтернативами: зло победило? или тонкая ирония интеллигента над мнимо победившими, к-е идут по жизни помеченными, сами не зная того… Ну да ладно, рассказ при всех изысках социальный, и критическая мысль дело хорошее…

9 мая 2015 в Берлине

Странно, как по-разному мы воспринимаем. Смотрела альбомы фб-друзей с комментариями про то, что „они победили“, про агрессию и малоприятные лица.

Из моего угла (из палатки „Обелиска“, где мы рисовали именные дощечки) все выглядело не так. Агрессии – не бросилось в глаза; а видела – развеселые пляски под украинскую песню, видела две группы, поющие по-украински, одна по листочкам – вокруг было пусто, другая распевала на память – вокруг стояло порядочно народа. Группа байкеров разглядывала нас издали, я подошла сама, держались сдержанно; показались оробевшими.

В палатке нашей толпились и дети, и взрослые, долго сидели молодые люди из нескольких разных стран, похоже, у нас они и познакомились, хохотали, нарисовали по нескольку табличек. Француз, русская, американец, казах, русский из Колумбии… смешные диалоги:
– Haben Sie Feuerzeug?
– Я – нет… Ой! Sprechen Sie Deutsch?
– Конечно!
Каждый в свою табличку душу вкладывал.

Так что в итоге меня посетило странное чувство, к-е человек моего поколения чаще переживает на оппозиционных митингах и рок-тусовках. Типа „мы – вместе“. Вот идут голоплечие сильно татуированные молодые люди, а навстречу седая пара. Идет бессмертный полк, командирша кричит зычным голосом, наша учительница, между прочим;  „Так Вы у нас командир полка?“ – „Она у нас командир дивизии!“ Другой наш, кстати, тоже обещал быть: „Мы будем кричать всех громче!“ Что кричать? слова не надо понимать буквально, хоть, конечно, и не все равно что выплескивается: некоторые лозунги подходят под состояние – и кажутся правильными, их и выкрикивают… Танцы под фронтовые песни, подвыпивший тип в тельняшке путается под ногами у пляшущих, все смеются. Флаг на удочке, очередь за георгиевскими ленточками: человек тридцать. Серьезные и веселые, толстые и худые, старые и мелкие, свои… господи, сейчас скажу „наши“… У меня оно мерцало, это ощущение, но было же, тоже прицепила георгиевскую ленточку, это я-то, с моей нелюбовью к любой символике! Горжусь тем, что дети были там же, обслуживали рисующих, тоже бегали с ленточками, уходить не хотели, и папа наш там же, команда, свои. В общем, рассыропилась, пропиталась радостью, сочилась нежностью, и сейчас помню настрой.

Боковым зрением – что спускалось в подвалы, впитывалось подсознанием:

  • парочка глупых лозунгов на палках – насчет Путина, к-й хорош и для России, и для Украины, плакатик носила пара немцев из какой-то левой партии.
  • Еще было требование американцам идти домой, тоже от немцев, усердствовавших по случаю праздника. Американская тема у нас в палатке вдруг усилилась. Подошел человечек из Йены, пиарил издание свободных журналистов, пересказывал статью о том, что Америка намеревалась поддержать слабейшего в войне, знали бы, что победит Россия, поддержали бы Германию. Подошла дама-немка, интеллигентная и ученая по первому впечатлению, по второму безумная, миссионерша, одержимая задачей разоблачить черные силы, мешающие дружбе Германии и России, витал призрак Америки, дама уверяла, что обелиск – масонский символ, один из любимейших в Америке… И т.д.

Tegeler Fließ: ностальгия по жизни

И. говорил о ностальгии по юности, и я попробовала вспомнить, когда такое возникает: тоска и оглядка, желание вернуться и невозможность, щемящая нехватка.

Например, Тегельский ручей. Там было в последний раз.

TegelerFliess2

Всего-то деревянные мостки. Выпадаешь из действительности, идешь настороженно и завороженно. Синее зеркало воды под ласковым солнцем, в воде непонятно сухая ломкая трава, тонкие соломенные стебельки вымахали выше человеческого роста, стоят стеной, недвижно. Вдруг перепады в темноту, глубокие тени, рваные клочья черных кочек: болото. Бредем над стоячей водой, через заболоченную местность (какой же это ручей?..), мостки неожиданно бесконечные, поворачивают направо и налево, конца-краю не видно… Не по себе, обнаруживаешь себя наедине с чем-то прекрасным, но и жутковатым.

Такое – наедине с непонятным и небезопасным – было и в Саксонской Швейцарии. В день, когда собрались наверх, вдруг поднялся сильный ветер, будто не пускал к скалам, отталкивал, и всего сильнее – у подножия скал, там, где три года назад М. остался (болели ноги, страх высоты?). Пока ждал нас, наверное, переживал одиночество; что чувствовал себя одиноким, открылось потом; я так и не представила его тоски, и сейчас не представить, не понять, что мешает поговорить, объясниться; может, уже тогда задумался об уходе. Тогда он ощутил пропасть между нами – годы спустя на том же месте из этой пропасти на меня дохнУло холодом – так, что ли?.. Получаю знаки и не умею их толковать…

Так и идешь по жизни. То втянутым в семейные заботы-работу, поглощенный молохом, со стиснутыми зубами, то вдруг выставленным один на один перед чем-то огромным и непонятным – тревожно на краю,  но хотя бы себя чувствуешь. И всегда – потерян для домашнего тепла, для очага.

Годы преследовало видение: летний закат, теплая желтизна стены, и не по себе – отчего? Год назад дошло: оттого, наверное, что людей нет, улица пуста. Обманывающее тепло.

В тот раз, когда поняла, что за ощущениями, удалось отползти от края. „Нет, не хватает – значит, должно быть“ – вот такая выстроилась абсурдная логика! Из ничего родилось тепло, связало с близкими, ожила, вернулась, спаслась.

Но как такое повторишь. Инсайт неповторим, он ведь и вправду не логикой держится.

Елена Фролова: фильм

22.8.2014 Европейская / „мировая“ премьера фильма о Елене Фроловой. О ее маме, переселившейся из Риги в Суздаль. О Цветаевой, вернувшейся в Россию — за семьей (если б знала о судьбе семьи — вернулась бы? Нет — ответила Цветаева, потом ответила: да. Говорит Елена).

Фильм, снимавшийся 10 лет, вышедший во времена Крыма и российско-украинских событий. Фильм с названием „Patriotinnen“ — режет русский слух. Немецкий тоже, „отпугивает“.

„Спасибо, что не задали мне вопросы, на которые у меня нет ответа. Я не философ, не историк…“ – говорит Елена.

Действительно, не задали таких вопросов. Приняли фильм и ее такими, как есть.

Фильм, который отказывается думать.

С мужской точки зрения. Думает иначе, по-женски.

Ракурсы сверху. Полеты, Никита, полет с колокольни в Александрове, священник возмущен: только у ангелов есть право летать. „Деревянные крылья“ — это история о русских поэтах. Они — летают, и выживают, даже упав. А на земле им нет места, их лишают жизни, им нет здесь места.

Ракурсы снизу. Интуиции из нутра. Положить руки на ствол вяза, прислушиваться сердцем, услышать гусли.

Очень близкие съемки. Смотрела после германовского „Трудно быть богом“, там такое же. О том, что это теперь тренд, думать не хочу. Здесь все равно другое. Женское лицо, женское тело крупным планом. Кожа. Крупные руки, без маникюра, рабочие. Тяжелые груди. Женское естество. Женский голос России. Душа, дух? женская личность России.

Знаки, монтаж, детали крупным планом. Птица — черная, с желтым клювом (скворушка?!), клюющая огрызок яблока.

Сердечные высказывания, как ощущается. О том, что жизнь в Союзе была человечнее. Религия осуждалась, но была другая, молились не за себя, не о своей индивидуальной выгоде, как сейчас, когда капитализм.

Если пытаться понять разумом, что говорится, пытаться интерпретировать ассоциации – голову сломишь. Веревка самоубийцы — нить Ариадны, на другом конце кто-то должен быть. Дети, мама. Говорит Елена.

Не мысли — вслушивание сердцем, прислушивание к себе, высказывание ощущений.

Жизнь мимо жизни. Ради жизни — близких. Долг жизни, усилие жить. Жизнь – личности. Не высказывающейся — звучащей, проявляющейся.

Женская личность, которую проявляет — режиссер-немец. Женщина.

Спасибо за подвиг любви, говорит Елена, не у всякого любовника достало бы сил сохранить жар любви.

Да, вернулась бы?

Цветаевская Эвридика („Эвридика — Орфею“) не хочет возвращаться в жизнь. В письме Пастернаку: „приказ обернуться — и потерять“.

Но если не ради любви, семейных уз.

Ради детей, из долга перед живыми близкими. Пусть они мешают искусству.

Да и ради искусства, пусть. Оно ведь не живет само собой. Всегда кем-то, чем-то. Хотя бы долгом перед близкими.

И все же – не ради России. Вот вам и „патриотка“.