Schlagwort: self-citation

Белый список

„Белый список“ Алисы Хазановой — она еще и сценарист, вместе с Романом Волобуевым. Тема – суициды подростков + соцсети и группы открытые и закрытые, где то ли дилетанты в психологов заигрались, то ли злыдни распоясались (чтобы что?.. ну, тут кто как ответит).

Белый список weiterlesen

Кунгуров

Воскрешение сказки: гофманиада XXI в.
Год 2021 начался вспышкой внимания к Эрнсту Теодору Амадею Гофману: хотя 245 лет со дня рождения и не круглая дата, почитатели „тёмного романтика“ были рады отпраздновать её. Неудивительно, заметим: Гофмана не только помнят и читают, он был и остаётся одним из самых влиятельный авторов.
Чествование продолжилось в 2022 (и даже и в 2023 году отзывалось эхом). На сей раз повод был ещё более весомый: отмечали двухсотую годовщину смерти знаменитого немца. Отмечали широко. Достаточно перечислить только берлинские торжества. Государственная библиотека Берлина объявила 2022 „юбилейным годом“ Гофмана. Обширная юбилейная выставка была задуманая как странствующая, после Берлина она отправилась в Бамберг, а затем (уже на рубеже 2022 и 2023) во Франкфурт-на-Майне: в Немецкий музей романтизма. Stabi весь год устраивала мастер-классы. С размахом прошло специальное заседание Общества Гофмана. Главное же, получил новый импульс развития грандиозный проект: виртуальный архив Гофмана и гофманианы. Портал etahoffmann.staatsbibliothek-berlin.de рисует портрет классика с разных ракурсов: от „биографии“ посетитель переходит к окружению, от фигур, повлиявших на Гофмана, к собственно творчеству, от фантазий гения к рецепции, от исследований восприятия к свидетельствам о традиции — и все это в разных странах и через века. Своего рода 3Д-портрет; голограмма под стать „трёхмерному“ таланту гения, который свои будни описывал так: в рабочие дни юрист и немножко музыкант, в воскресенье занят рисованием, вечером же превращается в литератора — и сочиняет тексты до поздней ночи.
Разумеется, русскоязычное сообщество Берлина присоединилось к торжествам. Может быть, самым значительным событием для комьюните стала устроенная в Galerie Vinogradov выставка „Валерий Кунгуров: рисунки и больше“ (в каталогах Stabi название выставки другое: „Fabelhaftes Ballett“). Валерий Кунгуров — театральный художник, сценограф, иллюстратор — предоставил для выставки эскизы костюмов, портреты, иллюстрации… Выставка заслуживает того, чтобы взять её под лупу, присмотреться пристальнее.
Не парадокс ли это: юбилейный год смерти стал доказательством жизни гения — вечной: во всяком случае, она, как оказалось, и сегодня продолжается. Чтобы понять, как такое возможно, попробуем взять под лупу одну из акций современной гофманианы.
Однако говорить о „Гофманиаде“ Кунгурова можно разве языком „импрессий“. В жанре эссе… Так, как увиделось. Как пережилось. Эскизно, минутным росчерком пера.
***
Работы Кунгурова стильные и мастерские, оставляют впечатления сильные.
Фантасмагорические видения. Персонажи-люди так же фантастичны, как и монстры, твари.
В очертаниях фигур, всегда, нечто острое и вьющееся. Летят и ввинчиваются в твоё воображение, как клещи. И уже не забыть это всё. Эти крючковатые носы и их отражения, будто в галерее зеркал: острые подбородки и «нетопырьи» уши, длинные гибкие пальцы и завивающиеся вьюном ногги.
И в одежде: клювовидные башмаки-пулены, живописные лохмотья, шутовские колпаки, развевающиеся фалды фраков, короткие мундиры с лосинами, худые фактурные конечности и фактурные телеса, треуголки, венецианские клювоносые маски…
А у существ — голени ободранного курёнка, крысиные когти, тела цвета загнивающей зелени или болотных огней.
Валерий Кунгуров, выпустивший своих персонажей играть и резвиться на стенах галереи, и сам не прочь включиться в игру. И гостей выставки в неё втягивает. Рисунки оказываются буквами — художник предлагает разгадать зашифрованное послание; однако сделать это не так просто (особенно когда «зашифрован» Ер, твёрдый знак).
Игра фантазии втягивает и уже не отпускает. Гости выставки садятся за рояль…
Ещё один бонус к выставке-„гофманиаде“ – чудные портреты. Не карикатуры! они характерны, а глаза делают эти лица прекрасными.
В галерею портретов на стенах, к «щелкунчику» Чайковскому еще бы парочку символистов, Блока там, Фёдора Сологуба, Ремизова, Гофману они родственники-наследники, с их рутинной бесовщиной, со всеми их пузырями земли и болотными чертенятками, недотыкомками и мелкими бесами, голыми дьяволицами, кикиморами и прочей нечистью-нежитью, что прячется по углам-закуткам. Прячутся они не по слабости – они-то как раз необычайно живучи, да что там, они вечны, в отличие от нас, уязвимых и смертных.
Уже уйдя с выставки, обнаруживаем: настрой на игру был задан заранее. В анонс галерея включила комментарий художника. Он сообщил: „25 июня 1822 года Гофман покинул земной мир и стал частью литературного мифа. 26 июня 1966 года я родился!“ Впрочем, тут же, ускромняясь, подчеркнул: в совпадении не видит многозначительной символики, он — о другом. Вот о чём: „Гофман всегда и постоянно присутствует в моей жизни“. Волнует и воодушевляет — и инспирирует так же многогранно, как сам когда-то жил и сочинял: наряду с работами „для театра“ вдохновляет на свободные графические фантазии, заставляя театрального художника сделать шаг в сторону мира книг.
***
Кажется, брезжит разгадка парадокса, упомянутого в начале.
Лицом к лицу со смертью — и чувствуем, как буйно расцветает жизнь, это ведь о подлинном воскрешении, возрождении.
Образы гения и в самом деле продолжают жить. Ведут себя как живые люди: удивляют и вызывают отклик, инициируют догадки и разоблачения… меняются!.. в новых „снах“ предстают голографически объёмными и располагают к общению. И сам автор через персонажей втягивается в диалог с публикой. Диалог — (всегда) современный, значит, вне времени и поверх барьеров.
И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.
Искра творческого восприятия, бегущая через века и страны — вот та питательная среда, в которой взрастают, оживают персонажи, порождённые века назад. Условие возрождения.

мир дикой Европы

Здесь и там. Мир Дикой Европы
– Иногда они бегут куда-то, топочут: тудум, тудум!
Мы смеёмся:
– Земля дрожит! Ещё бы, в каждом килограммов по сто.
– Да что сто! и двести бывает, говорят.
Хозяйка хорошо рассказывает, выразительно. Ещё и ночь добавляет острых ощущений. Добавим эффект присутствия: сцена действия – вот она, тут же! за двойной оградой. Там обрыв и заросли – и кто только там не водится… не только банальные белки, лисы, еноты… главное, там «они». Кабаны! Они там, в паре шагов от нас – за тонкой плетёной оградкой, к которой хозяевам пришлось добавить забор посерьёзнее (сваи «на два метра» вогнали: «Мы думали, дом обрушится! Они ведь начали подрывать холм. Они помешаны на желудях, увидят – и роют под корнями, чтоб добраться»).
Мы пугаемся и сочувствуем:
– Да уж, с ними лучше не встречаться…
– У них длина прыжка больше заячьей! В лесной школе для сравнения шкалу сделали – оказывается, заяц на три метра в длину прыгает, а эти на четыре. То есть могут напасть издалека, из кустов, откуда не ждёшь!
– Подружка у озера живёт, лес рядом, там они тоже есть. Говорит: ещё и плавают хорошо, озеро переплывают.
– Да ты что? С таким весом! Хотя… бегемоты тоже плавают, ножками тоненькими шевелят, как ластами…
Мы снова смеёмся, а хозяйка ещё подбрасывает дровишек в наш весёлый костёрок:
– Мелкие у них забавные, сверху видно, как играют. Один спрячется – другие бегают-ищут, а этот хрюкает, чтоб нашли поскорее. А то ещё так бывает: заберутся между деревьями, будто застряли, двигаются взад-вперёд: чешутся.
Мы сидим у домика на краю посёлка. Точнее, под домом, на уступе-террасе. Тут атмосферно: тусклые светильники спрятаны в зарослях плюща, опутавшего планки изгороди, на тёмном небе крупные влажные звёзды. Сидим распаренные после сауны, которую мы превратили в русскую баньку (из дверей домика валит пар), пьём шипучку, осеннее молодое вино-Federweiße… Спасибо хозяйке, вокруг нас уют, цивилизация.
Но дикий мир – рядом.
И в нас, и в нас! Никто не знает, кто там у него водится в тёмном омуте, какая кракозябра болотная. То дракон вырвется из подземелья, яростью пышущий, то сучка выскочила, лает-огрызается, а то его свинейшество развалится в луже и хрюкает… или тихое: «мышья беготня», а тоже ведь хтоничесие персонажи, шуршат в корзине для бумаг, «точат жизни тоненькое дно». Не предугадать, кто выползет, когда разум уснёт.

Я – такое дерево

Я – такое дерево…
Оно вышагнуло из тумана, как бы решив вмешаться в наш разговор.
Экологически высокосознательная дочь спорила со мной. Захлёбывалась:
– …изменения климата необратимы!.. …спасибо вашему поколению!..
И ещё что-то о том, что не надо детей заводить, раз миру конец скоро…
– Грета Тунберг… – буркнула я.
– Э?! ты что-то имеешь против неё?
– У неё, говорят, диагноз… – я нехотя отбадывалась, драки не хотелось.
– Да, диагноз! И что? Она не глупая, может, поумнее тех, кто без диагнозов! Глупые те, кто её диагноз вспоминают! Это эйблизм, вот что!
Ableism, вот что. Дискриминация инвалидов. Ещё одно знамя в руках политкорректных, собравшихся в поход на иноверцев и вербующих всё новых сторонников в свои ряды. (Скоро их будет большинство, и наступит предсказанный Шарлем Монтескье «террор политкорректности»…)
Но спорить решительно не хотелось.
Вот тут-то и началось.
Туман начал терять густоту, пропуская всё больше предвечернего света, и из оставшейся туманной лужицы выплыло это дерево. И зашагало к нам по розоватой, подкрашенной закатом траве. Весело так зашагало, кудрявое и растрёпанное, нисколько не стесняясь того, что мутант. Шелестело, хохоча:
– Мутант? ну и что! что вы там имеете против мутантов? эйблисты, что ли? В конце концов, мы все мутанты, и вы тоже: были когда-то нормальными рыбами, а потом полезли зачем-то на сушу… и кто вы теперь?..
Ладно, это я тогда так услышала его приветственный шелест. По-настоящему поговорить нам удалось позже…

о „командном“

(старое)
о „командном“
«Будет … очень экспериментальная музыка», – сказал С.
Они начали, взорвав слуховые ожидания. Медная тарелка ударных, подвешенная на крюк, не гремела — издавала заунывный шаманский вой (ударник совершал медленные круговые пассы щеточкой). Скрипка не пела — скрипела…
Продолжалось это долго, но постепенно привычное (и даже популярное, всем известное) нАчало-таки пробивать себе дорогу. Тривиальное впустил — и далее вел — трубач.
У них получилась замечательная команда. Ударник юный, витально заряженный. Рояль – модерирующий, поддерживающий, выравнивающий, направляющий. Труба – в диалоге с тривиальным: трубач был мастер, знающий, как вызвать у публики слуховой оргазм, звезда театра, слегка нарцисс… О скрипке — отдельно.
Она дольше всех держалась в „экспериментальном“, скрипка. Уже не раздражала слух… иногда подтверждала, что расцвести пением – может, но в основном упрямо сопротивлялась банальщине. Настаивала не на удовольствии — на остром наслаждении от комбинаций диссонирующих, всегда неожиданных — и потрясающе точных. Блюдо для гурмана.
Кажется, скрипач не мог бы играть соло: еда должна ведь быть питательной, она не может состоять только из специй! А его скрипичные фиоритуры были — специи.
Получается, его предназначение было — играть в команде. Не зажигать и не вести — заострять вкусовые ощущения, чтоб публике общение не приедалось, чтоб она, наевшись (объевшись), не заснула, отвернувшись к стенке и завернувшись в одеяло… чтоб их музыка пробивалась ей, публике, в уши, не напрягая, освежая утомившееся внимание.