для музея родины
Бабушкина ваза
Она стояла на полочке. Гордая своей хрупкостью и незащищённостью. Мне казалось неправильным хранить её слишком бережно, в прозрачном пластиковом боксе, в пенопластовой подставке… нет! Хотелось оставить её как есть, вещью нашего дома, частью нашей жизни.
Она разбилась, когда мы переезжали. Я торопилась, рука дрогнула, полка накренилась… На самом деле я не разглядела, как это в точности случилось: слишком неожиданно, сдишком быстро.
Ползала по полу, отыскивая осколки, мельчайшие крошки. Слёзы. Боль, обида. Беспомощность. Оставалось только винить, ругать себя. Это ж как раны на теле: тебе досталось что-то совершенное — а ты, беспечный, самонадеянный, прошляпил, допустил несчастье, как ни лечи, шрамы останутся.
Да, я помню про „золотую заплатку“ кинцуги. Но она была бы, по-моему, неуместна: увела бы в другие края, другие умонастроения.
Показалось, будет правильным оставить с видимыми следами склейки. Следы ранок — странно — будто бы добавили жизни. Проявили — недолговечность, не-вечность. Смертность.
Берестяная ленточка
Да нет, я знаю, как это назвать покороче. Афинка. Хайратник.
Может, и правильнее было бы так обозначить: та, что сплела эту фенечку для волос, не была бы против. Строгое достоинство афинянки, хипповая свобода-простота — всё это ей, авторке, подходило.
И всё ж — другое время, другое место.
Девяностые. Кижи. Берёста.
Студенты (и не только местные) тянулись сюда летом, собирались здесь компаниями. Пожить там, где время как озёрная гладь, подёрнутая мелкой рябью. Где осиновый лемех Преображенской сияет под солнцем — и грозно чернеет в непогоду. Где ветер колышет высокие травы около Виговской часовни, наносит жаркий сухой сенный запах, сладость клевера и горечь пижмы. Где в маленьких островных деревушках, Васильеве и Ямке, баньки в озере, чтоб из жаркой парилки, из-под пахучего веника — прямиком в прохладную воду…
Пожить — и поработать. Местные — экскурсоводами, а пришлым, таким как я, занятие попроще: хранителями при объектах или на входе в заповедник. У художников опять же разница: местные плетут берестяные туески, мастерят браслетики и бусики из берестяных или глиняных коробочек, лепят горшочки, красивые, но непрактичные, с оконной рамой — попросту дыркой в глиняной стенке. Прибывшие же издалека — просто разрисовывают плоские камешки кижскими „видами“.
И вот теперь — держать вещицу в руке, перебирать звенья берестяной цепочки как чётки — закрыв глаза, чтоб лучше видеть, как всё там было тогда.
Кошки-мышки
Та наша поездка началась как… испытание. Поезд-регионалка остановился между станциями (ох, эта немецкая железная дорога…), выходить (чтоб вызвать такси и мчаться в аэропорт) пассажирам запретили. Конечно, мы опоздали на регистрацию. А на руках билеты на круиз! Паника, отчаяние, новые билеты, такси в другой аэропорт, теплоход только что отбыл, звонки в турбюро… И неожиданная надежда! Сказали: нас подберут после шлюзов. Если успеем добраться туда. И снова спешка, электричка, душный автобус, тропинка среди трав, долгое ожидание… Наконец воротца шлюза медленно открываются , вода бурлит, показывается теплоход, розоватый в закатных лучах. То еще было приключение: там же никакой пристани, чемоданы-сумки забрасываем на борт, сами прыгаем с травяного берега на теплоход. (Возможно ли такое в цивилизованной Германии? Да нет, даже и спрашивать не стоит. Непредставимо, немыслимо!)
Нисколько не пожалела, что пустилась в авантюру, сопротивлялась всем помехам, доставила-таки мелких, проплыли маршрутом (Москва –Углич — Мышкин — и назад… Хвойный бор, затопленная Никольская церковь в Калязине… волжский простор, чайки, яхты, моторки и лодочки, деревушки и крохотные церковки, закаты и восходы, ночное небо в звёздах…).
Это было время, когда как грибы росли крохотные музейчики старого быта и промыслов, всё живое: кузнецы куют, гончары крутят кружала и формуют горшочки, плетутся корзинки, заливаются свечи, выдуваются стеклянные фигурки, песенники поют, можно примерить боярские одежды с длинными рукавами или „дворянскую“ украшенную цветами шляпку… (Сейчас, говорят, все эти „интерактивные“ музейчики потихоньку вымирают.)
Кажется, самой большой неожиданностью оказался Мышкин. Городок, сумевший громко заявить о себе, вдруг, в одночасье: был глухой провинцией — стал обязательной круизной остановкой. Слава и бизнес из ничего, из легенды о том, как местный князь избежал смертельного змеиного укуса: мышка пробежала по лицу, спасла. Но что легенда, она так и осталась бы всего лишь красивой выдумкой, если б не изобретательность, предприимчивость местных фантазёров-мастеров.
Нет, поразил не помпезный Дворец мыши, другое. Все эти ручного изготовления куклы, глиняные свистульки.
Вот эта, например. С одной стороны посмотреть — мышка, а с другой глянуть — так и не мышка никакая, а… кошка! Неожиданный перевёртыш. Чудесатый (этим старым словом Кэролла переводят: сuriouser and curiouser — „всё чудесатее и чудесатее“).
Вертишь сказку в руках.
Каждый свою. Сам придумываешь, что там в тридевятом царстве приключилось.
